Искусству каждой эпохи свойствен свой собственный язык сим­волов и аллегорий. В иносказательной форме в нем раскрыва­лись идеи и понятия, волновавшие то или иное общество, отра­зились взгляды классов, стоявших у власти. Переломные этапы в развитии различных стран, смена общественных формаций рождали новые образные символы и аллегории.

В качестве при­мера можно привести Россию XVIII века, где преобразования Петра Великого вызвали необходимость воплощения в аллего­рических изображениях много новых понятий и представлений. В связи с этим по приказу Петра был издан в 1705 году сбор­ник «Символы и эмблематы», содержавший большое число изо­бражений с пояснительными надписями. Необходимость та­кой книги была столь велика, что она выдержала три издания на протяжении столетия. Ту же роль играли даже печные из­разцы с соответствующими изображениями. Великое револю­ционное потрясение, приведшее к падению феодального строя во Франции, обусловило обращение к античности, в которой художники черпали народные, демократические образы, спо­собные передать мысли и чувства, переживавшиеся восстав­шим народом. Если в ранней картине Л. Давида «Клятва Го-рациев» в иносказательной форме выражалась борьба за свобо­ду родины в образах античности, то «Марсельеза» Ф. Рюда на Триумфальной арке в Париже воссоздает весь пафос, все величие революционного порыва народа более современными средствами, хотя в формах всей группы еще многое восходит все к той же античности. Но нас интересует не столько станов­ление и развитие аллегорических и символических образов в ис­кусстве прошлого, сколько их возникновение и существование в нашем советском современном искусстве, в особенности в скульптуре.

При образовании Советского государства в его герб были включены серп и молот —символы труда и единства рабочего класса и крестьянства. Эти предметы, взятые из реальной дей­ствительности, говорили о характере трудовой деятельности победившего народа. Жизненный, действенный характер лако­ничной эмблемы, обладающей запоминающимся декоративным силуэтом, как бы задал необходимый тон символическим изо­бражениям тех лет.

Однако в последующие годы отношение к аллегории и сим­волу непонятным образом изменилось. Можно было услышать, что аллегория и символ чужды советскому искусству, что рост научных знаний, развитие и углубление реализма ограничили их место и роль в нашем искусстве или даже сделали их про­сто излишними. Против подобных суждений выступила В. Му­хина, практически доказав необходимость существования в на­шем искусстве, в частности в скульптуре, и аллегории и сим­волов. «Из жизни мышления и языка,— говорила она,— нельзя выкинуть понятие и представление. Попятие всегда не образно. Так как скульптурному искусству не свойственны абстрактные понятия, то оно вынуждает широко пользоваться олицетворением, аллегорией. Правосудие, сила, мысль, земле­делие, плодородие, храбрость, доброта и пр. и пр.— все это по­нятия не образные, но передать их нуншо, без них обедняется мысль». Передать все эти понятия в скульптуре весьма сложно, поскольку она оперирует лишь человеческим телом и предме­тами. Поэтому, естественно, тут мы можем говорить только языком олицетворения — аллегорией. В то же время, по мне­нию В. Мухиной, «аллегорическая форма является наиболее сильным образным выражением изобразительного искусства, потому что художник свободен в выборе внешних данных, от­вечающих его задаче». Мухина в своей практической деятель­ности следовала высказанным ею суждениям. В аллегориче­ской скульптурной группе «Рабочий и колхозница» она вопло­тила целый комплекс представлений: и революционный порыв, и движение, и молодость наших республик. Серп и молот — символы Советской страны — как бы осеняли пронизанное не­поддельным пафосом превосходное пластическое и в то же вре­мя декоративное произведение. Именно декоративность формы, непосредственно продиктованная идеей произведения, эмоцио­нальная сила воздействия, взывающая к чувствам зрителей, позволяют художнику не только наиболее остро и полно доне­сти всю глубину замысла, но и выразить чувства и мысли со­ветского народа. При этом эмоциональное воздействие дости­гается не абстрактными жестами и позами, а в меру реалисти­ческим строем как всей группы в целом, так и ее деталей. Здесь следует обратить внимание даже на положение ступеней ног статуй, на характер отброшенных назад рук и т. д. Все взято скульптором из действительности, подмечено художником в жизни и претворено в скульптурную форму. Мухина осущест­вила свой замысел реалистическими средствами, сохранив ту меру условности, которая необходима любому аллегорическо­му произведению и которая предохраняет его от натурализма.

При всей современности образов, при всей реалистичности фигур общий характер их поз и жестов условен, как условны вознесенные ввысь их руками серп и молот —символы Совет­ского государства. Эта условность не вызывает ни малейшего чувства протеста; она в известном смысле слова естественна, поскольку отражает наши чувства, хотя в действительности, в жизни мы вряд ли встретимся с подобными жестами и позами.

Мухина не была одинока в своих благородных, но трудных исканиях. Здесь следует вспомнить И. Шадра. В «Освобожден­ном Востоке» художник еще находился во власти умозрительного понимания аллегорического произведения. Его работа, созданная в манере древнеегипетской пластики, еще не вопло­щала современных понятий, чувств и образов. Однако, когда Шадр взялся за создание памятника Ленину на плотине ЗАГЭСа, он исполнил нечто большее, нежели монументальный портрет основателя Советского государства. Это не только образ вдохновителя электрификации страны—фигура Ленина вырас­тает до могучего символического образа Строителя всей страны, ее Создателя, Победителя сил природы, направленных отныне на удовлетворение нужд народа. Свойственный монументу Шадра обобщенный смысл определил художественные и плас­тические качества этого выдающегося произведения. Следует указать и на декоративную выразительность жеста и позы фи­гуры, которые можно определить краткой полной силы форму­лой— «да будет!» Вместе с тем они, конечно, иные, чем в груп­пе Мухиной, но так же играют первостепенную роль в общем замысле. Условность позы и жеста, как бы пропущенная сквозь призму декоративного начала, в свою очередь углубляет образ­ный смысл памятника.

Декоративность и сочетающаяся с ней известная условность поз и жестов скульптур — необходимые качества аллегоричес­ких произведений. Их характер в советской скульптуре нераз-рывн® связан, в первую очередь, с современностью образа, с са­мой жизнью, с индивидуальной манерой человека сегодняшне­го дня держать себя, с его поступью, с его движениями. Работы Шадра и Мухиной убедительно свидетельствуют об этом. По­добные свойства мы видим и в других произведениях Мухиной, например, в группах, предназначавшихся для украшения Мос­кворецкого моста, некоторые из них выполнены по эскизам художницы в бронзе Н. Зеленской, 3. Ивановой и А. Сергеевым. Эти группы, к слову сказать, давно следовало бы установить на предусмотренных для них местах. Положение фигур здесь ус­ловно, но в то же время сколько жизненности в том, как девуш­ки держат сноп над головами, в характере движения рыбака, схватившего большого сома, в восхищенном созерцании жен­ственной девушки собранных в корзину плодов, которую дер­жит юноша! Все тонко подмечено художником в жизни и пере­дано в декоративных аллегорических образах, которые привлекают нас своей пластичностью, красотой линий и завер­шенностью композиции.

Ни Шадр, ни Мухина не забывали, что их произведения, во­площающие в иносказательной форме большие и глубокие по­нятия, должны обладать яркой, привлекающей глаз декоратив­ностью, эмоциональностью и красотой форм. Об этом не забыл и грузинский мастер В. Топуридзе, выполнивший статую «По­беда» для фронтона театра в Чиатуре. В широко шагнувшей женской фигуре с поднятыми вверх распростертыми руками воплощены безмерная радость, упоение свободой, более того, поза и жест фигуры как бы символизируют освобождение всего мира, она взывает ко всему человечеству — в ее руках словно 'весь земной шар, с которого спали оковы вражды, неприязни, тирании. Художественные качества скульптуры таковы, что ее свободно можно сравнить с фигурой Марсельезы Ф. Рюда, а со­поставление со статуей Е. Вучетича на эту же тему из волгоградского мемориала отчетливо обозначает, на чьей стороне высота художественного воплощения.