Резьба по де­реву, деревянные скульптуры — едва ли не древнейшие виды рус­ского искусства. Это было напрочь позабыто. И лишь сравнительно недавно этому виду народного творчества стали посвящаться выстав­ки и специальные издания. Материал, собранный для экспозиций и книг, показал современникам, что до наших лет сохранились не только рельефы и фигуры, связанные с сюжетами христианской легенды, но и деревянные изображения языческих божеств. Удиви­тельная по своей искусности и ярчайшей фантастике резьба и поны­не встречается в быту и архитектуре русского крестьянства (особен­но в северных областях России), а ранее она — то графически-кон­турная, то живописная — использовалась для украшения иконостасов соборов и монастырей Москвы и Ярославля, утвари царских и бояр­ских палат XV—XVII веков.

В более поздние времена деревянная скульптура в России была оттеснена другими видами изобразительного мастерства, сохрани­лась лишь в селах, а в так называемом профессиональном искусстве, казалось, исчезла навсегда.

Сергей Коненков возрождает ее. И это явно связано с увлечения­ми многих мастеров русского искусства конца XIX — начала XX ве­ка. Ведь интерес к национальной старине, к традициям и формам древнего искусства, к пестрой и многокрасочной стихии народных преданий, легенд и сказок получил очень широкое распространение в эти десятилетия.

Но очень разными были и идейные истоки и художественные ре­зультаты этих увлечений.

Некоторые художники и архитекторы использовали различные образцы старого русского искусства чисто внешне, эклектически, со­вершенно не постигая их образного содержания и стилевых законо­мерностей.

В характере пресловутого стиля «рюсс», основанного на крайне поверхностном, по существу мещанском восприятии образцов рус­ского народного творчества создавались некоторые постройки и мно­гие изделия прикладного искусства.

В иных работах живописцев русская старина изображалась как некая патриархальная идиллия, время всеобщего, ничем не омрачен­ного благоденствия. Эти сусальные пасторали явно противопоставля­лись социальным бурям новой эпохи. Встречалась иногда в карти­нах на древнерусские темы и какая-то картонная фантастика с на­тужной, нарочито угрюмой мистикой и т. д.

Но в те же времена талантливейшие деятели русского искусства обращались к отечественной древности, стремясь понять и раскрыть наиболее стойкие и существенные черты русского национального характера, сохранившиеся и до новых времен. Это было одной из форм постижения жизни народа, его духовных, нравственных и эсте­тических традиций. В годы бурного подъема национального само­сознания, предшествовавшего революциям, такое постижение было для многих художников самым высоким и страстным творческим ин­тересом. Да, пожалуй, и долгом гражданской совести.

Большинство работ Коненкова, так или иначе связанных с на­циональной древностью, воссоздает коренные, веками выпестован­ные свойства и качества русских людей, их характеров и душевного мира. В этих работах обычно встречается сложное, но целостное со­четание фантастического и реального. Поэтический вымысел в духе фольклора тут сплетен с конкретными чертами живой действитель­ности. Какие бы неожиданно-прихотливые формы ни принимала фантазия художника, в его деревянных скульптурах на темы народ­ных преданий всегда проступают отголоски повседневных наблюде­ний, черты живых характеров. С другой стороны, и те работы этой серии, в которых нет ничего внешне необычного, сказочного, напо­минают то образы песен, то героев былин, то немыслимые в реаль­ности существа — персонажи фольклорной фантастики.

Два одновременно созданных портрета сказительницы былин Ма­рии Дмитриевны Кривополеновой (оба —1916 года), если их сопо­ставить, дают возможность понять эти разные грани коненковскои «лесной серии».

Первый из этих портретов — он называется «Вещая старушка» — уже по своему сюжетному и композиционному решению выглядит воплощенной сказкой.

Нарочито подчеркнут почти, непорушенный объем древесного ствола. Фигура старухи-сказительницы с клюкою в руке полностью заключена в круглый ствол, ее очертания сливаются с силуэтом де­рева. Она словно бы душа леса, его легенда, его мудрость, которая, подчинившись какой-то волшебной силе, открыла свой таинствен­ный облик.

Когда художник создает произведения такого типа, самая глав­ная трудность, возникающая перед ним,— добиться внутренней убе­дительности, жизненной логичности сказочного повествования. В этом нет парадокса: ведь фольклорный вымысел — поэтическая форма рассказа об окружающем, своеобразное истолкование событий жизни. Условность мира сказки позволяет воображению ткать са­мые прихотливые узоры. Но в конечном счете при развитии любого фантастического сюжета нетрудно проследить и определенные гра­ницы вымысла и строгие закономерности развития действия. Отли­чие истипной сказки от вымученной стилизации в том и состоит, что в сказке все — от главных образов до любых деталей — обладает цельностью единой картины, несущей свою правду, свой замысел, свой «урок», а стилизация сводится к чисто внешнему, поверхност­ному использованию уже готовых сказочных форм — опи гуртом на­бираются из разнохарактерных произведений и в новом, ничем не оправданном сочетании оставляют впечатление нелепой и безвкус­ной выдумки.

У Коненкова настоящий дар сказочника. Его работы обычно от­личаются безукоризненной «правдой вымысла». Любопытно, что он почти никогда не использует каких-либо традиционно сказочных или заимствованных из древней истории деталей. Не только подроб­ности вещественного окружения, но и персонажи «сказочных» скульптур Коненкова нередко самые обычные, сплошь и рядом встречаемые в повседневности. Но в фантастическом мире вымысла они как бы выступают в новом, особом качестве, «играют роль», порученную им, подчиняясь не привычной связи и соотношению ве­щей, а законам царства сказки.