Старый скульптор остался верен себе. Он с честью выходит из «испытания славой» и по-прежнему с утра до ночи трудится в своей мастерской. Того, что он создал на протяжении второй половины пятидесятых-шестидесятых годов, хватило бы на добрую дюжину творческих биографий весьма усердных и трудолюбивых ваятелей.

В его творчестве этих лет образуются три основные жанровые линии — портрет, монументальная и декоративная скульптура.

Портретов современников осталось от этого периода не так уж много. Да это и не портреты в обычном смысле понятия. Я бы на­звал такие произведения «формулы характеров». Нечто подобное мы встречали и в более ранних произведениях мастера: личный жизнен­ный опыт оказывается опорой значительного обобщения, эстетиче­ского и нравственного.

Коненков лепит портреты людей, чей богатый духовный мир вы­зывает в нем интерес и уважение. На выставках тех лет изображения людей труда не были редкостью. Но как часто они отличались по­верхностной эффектностью, порой даже самодовольством.

Герои Коненкова живут напряженной жизнью ума и сердца. Им ведома радость достижения поставленной цели, но среди них нет ба­ловней легкого успеха, случайно подаренного судьбой.

Например, создавая в мраморе портрет академика Н. Д. Зелин­ского (1952), скульптор не прибегает к распространенным в те вре­мена штампам изображений «видного ученого» — здесь нет ни ука­зующих перстов, ни вдохновенно раздутых ноздрей, ни многозначи­тельных взглядов, устремленных «в перспективу». Коненкову подоб­ные приемы совершенно чужды. Перед нами очень старый и очень спокойный человек, бесконечно чуждый какой-либо рисовке, позе. Глубины его душевной жизни прослежены скульптором в одном уди­вительно тонком и зорко схваченном сочетании.

Лицо Зелинского похоже на античные изображения мудрецов — это воплощенная мудрость, совершенная зрелость ума.

Но одновременно (это особенно заметно, если рассматривать порт­рет в профиль) есть в облике старого ученого пристальное, жадное внимание к окружающему, по-детски светлая, едва ли не наивная увлеченность тем, что происходит вокруг.

Эту вечную, неугасимую страсть к познанию художник наблюдал у Эйнштейна, Павлова; он и сам ею отличался.

Портрет Н. Д. Зелинского посвящен именно этой высокой теме. Подобное понимание портретных задач никогда не может при­вести к однозначно-прямолинейным решениям. В коненковских ха­рактеристиках людей какие-то существенные качества и свойства, если можно так сказать, солируют, но художник не минует и другие, казалось бы, второстепенные черты характера модели — они состав­ляют своего рода ансамбль, дополняющий и развивающий главные мелодии образов.

Так, в мраморном портрете писателя Всеволода Вишневского (1951; этот портрет был создан для надгробия, но есть и станковый вариант) прежде всего схватываешь такие черты характера, как яро­стный темперамент, оптимизм мировосприятия. Но при длительном общении с портретом открываются и многие иные свойства и особен­ности изображенного человека. Есть в этом широкоскулом, освещен­ном приветливой улыбкой лице и внутреннее напряжение, и следы' долгих, нелегких размышлений, и несколько неожиданная здесь, но отвечающая правде характера застенчивость, которая встречается порой у очень сильных и чистых душою людей.

Как и всегда у Коненкова, определенная образная тема получает j развитие не только в разностороннем психологическом повествовании скульптуры, но и во всем ее пластическом строе. В портрете Н. Д. Зе­линского силуэты спокойно-ясны, объемы плавно перетекают один в другой, линейный ритм отчетлив, может быть, даже суховат. Все это вызывает у зрителя впечатление внутренней собранности, углубленной работы мысли, ясности духа, которые внушает облик великого ученого. Лишь движение слегка откинутой головы и выбивающихся из-под традиционной академической шапочки прядей волос, да чуть хмурый изгиб бровей как-то нарушают (и тем самым оживляют) спокойную пластику портрета.

А в бюсте Всеволода Вишневского, напротив, уже самый язык формы воплощает идею «бури и натиска», и идея эта выражена и в динамичном решении композиции, рассчитанной на круговой обзор, лишенной «фасадов», и в непокорно-решительном повороте головы, п в нарочито беспокойной, волнистой лепке лица.

В статье «Моим землякам» художник рассказывает о примеча­тельной и в своем роде символической встрече, происшедшей во время одного из посещений им родных мест Смоленщины:

«Как-то иду я по дороге, а мне навстречу молодец едет на трак­торе, гордый такой, загорелый, ни дать ни взять — Микула Селянинович на железном коньке. Поравнялся он со мной, соскочил с трактора, мы и разговори­лись... Я спросил его: откуда он и как его фамилия? Все рассказал о себе «Микула Селянинович». Он прицепщик, а сейчас выполняет обязан­ности тракториста. Живет в Кривотыне, зовут его Леней, ему 17 лет, а фамилия его — Коненков...

Возможно, мой однофамилец, так лихо восседавший на тракторе, приходится мне дальним родственником, но не это обрадовало меня.

Солнечный паренек, с которым я обменялся тогда самым сердеч­ным рукопожатием, показался мне олицетворением светлого будуще­го... Ему еще жить и жить под советским небом!..»

О той же встрече Сергей Тимофеевич вспоминал совсем в другой связи. Я спросил его в одной из бесед, не родственница ли ему моло­дая художница, тоже скульптор, чьи работы мне как-то довелось уви­деть и которая, к моему удивлению, была по фамилии Коненкова.

— Наверняка родственница,— услышал я ог^т,— хотя впервые слышу о ней. Но Коненковы все со Смоленщины, других не бывает. И все хоть в каких-нибудь видах родства или свойства. Раньше Ко­ненковы были только крестьянами, а теперь кто угодно. Коненковы, как Ивановы или Сидоровы,— народ!»